Неточные совпадения
… В Люцерне есть удивительный памятник; он сделан Торвальдсеном в дикой скале. В впадине лежит умирающий лев; он ранен насмерть, кровь струится из
раны, в которой торчит обломок стрелы; он
положил молодецкую голову
на лапу, он стонет; его взор выражает нестерпимую боль; кругом пусто, внизу пруд; все это задвинуто горами, деревьями, зеленью; прохожие идут, не догадываясь, что тут умирает царственный зверь.
Опричники отошли. Мельник нагнулся над Вяземским, перевязал ему
раны, прочитал «Отче наш»,
положил руку
на голову князя и начал шептать...
— А я так, напротив,
полагаю, что сюжет этот не романом, а трагедией пахнет, — возразил я. — Помилуйте! с одной стороны такая сила беззаветной любви, а с другой —
раны, скорпионы и, наконец, толкач! Ведь его чинами обходили,
на цепь сажали, под суд отдали, а он все продолжал любить. Это ли не трагедия?
Он очертил глазом своим сверкающий круг, замкнув в этом круге слушателей,
положил руки
на стол, вытянул их и напряг, точно вожжи схватив.
Рана на лице его стала багровой, острый нос потемнел, и всё его копчёное лицо пошло пятнами, а голос сорвался, захрипел.
На другой день он был крайне удивлен, что две женщины занялись извлечением заноз из его ног, потом они перевязали ему
раны,
положив на них мелкие стружки шиповника.
— Ox, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали
класть на койку. Когда же его
положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал
рану руками и неподвижно смотрел перед собой.
— От смертельной
раны заговорила. А так царапины-то
на войне —
клад.
Солдаты, несшие раненого, и Суворов достигли перевязочного пункта. Искусный старый фельдшер Иван Афанасьевич быстро и умело принялся за дело. Он
положил раненого
на кожаный матрац и исследовал
рану зондом, покачал сомнительно седой головой.
Что было делать? Мы останавливали повозки, просили скинуть часть груза и принять раненого. Кучера-солдаты отвечали: «не смеем», начальники обозов, офицеры, отвечали: «не имеем права». Они соглашались
положить раненого поверх груза, но раненый так здесь и очутился: с
раною в животе лежал
на верхушке воза, цепляясь за веревки, — обессилел и свалился.
Дарил также царь своей возлюбленной ливийские аметисты, похожие цветом
на ранние фиалки, распускающиеся в лесах у подножия Ливийских гор, — аметисты, обладавшие чудесной способностью обуздывать ветер, смягчать злобу, предохранять от опьянения и помогать при ловле диких зверей; персепольскую бирюзу, которая приносит счастье в любви, прекращает ссору супругов, отводит царский гнев и благоприятствует при укрощении и продаже лошадей; и кошачий глаз — оберегающий имущество, разум и здоровье своего владельца; и бледный, сине-зеленый, как морская вода у берега, вериллий — средство от бельма и проказы, добрый спутник странников; и разноцветный агат — носящий его не боится козней врагов и избегает опасности быть раздавленным во время землетрясения; и нефрит, почечный камень, отстраняющий удары молнии; и яблочно-зеленый, мутно-прозрачный онихий — сторож хозяина от огня и сумасшествия; и яснис, заставляющий дрожать зверей; и черный ласточкин камень, дающий красноречие; и уважаемый беременными женщинами орлиный камень, который орлы
кладут в свои гнезда, когда приходит пора вылупляться их птенцам; и заберзат из Офира, сияющий, как маленькие солнца; и желто-золотистый хрисолит — друг торговцев и воров; и сардоникс, любимый царями и царицами; и малиновый лигирий: его находят, как известно, в желудке рыси, зрение которой так остро, что она видит сквозь стены, — поэтому и носящие лигирий отличаются зоркостью глаз, — кроме того, он останавливает кровотечение из носу и заживляет всякие
раны, исключая
ран, нанесенных камнем и железом.
И тут уже я так разрыдался, что матушка бросилась поить и брызгать меня водою, меня раздели и
положили в постель, в которой я опомнился через полтора месяца, изнеможденный, бледный, худой, с обритым теменем и растравленными
ранами на спине и
на затылке.
И всякий раз, окончив свой рассказ, Кузьма Васильевич вздыхал, качал головою, говорил: «Вот что значит молодость!» И если в числе слушателей находился новичок, в первый раз ознакомившийся с знаменитою историей, он брал его руку,
клал себе
на череп и заставлял щупать шрам от
раны…
Рана действительно была страшная, и шрам шел от одного до другого уха.
Сейчас лег
на единственный диван,
положил ногу
на его боковую ручку (в этом положении боль от
раны была сноснее) и сказал Алехину: «Ну, расскажи все Аксакову, а я устал».